Russian English

Есть линия, за которую нельзя переступать – это права человека

Ольга Решетилова

Правозащитная организация «Медийная инициатива за права человека» существует в Украине уже третий год. Чем она занимается и с какими сложностями сталкивается - рассказала одна из основательниц проекта Ольга Решетилова.

– Расскажите, пожалуйста, как возникла ваша инициатива.

– Мы создали организацию в начале сентября 2016 года с моей коллегой Марией Томак. Мы обе занимались темой нарушения прав человека на Донбассе, но я рассматривала ситуацию как волонтер и журналист, а Мария – как правозащитница. Однажды мы разговаривали о том, как же сложно в военное время разобраться, кто прав, а кто виноват. Мария сказала: ничего сложного, есть красная линия, за которую нельзя переступать – это фундаментальные права человека. И если от этого отталкиваться, всё сразу становится на свои места. И тогда мы объединились, чтобы делать расследования вместе. Нас до сих пор в организации всего два человека, плюс приходящие-уходящие журналисты.

– И что вам удалось расследовать за это время?

– У нас есть большое расследование – цикл материалов «Пропавшие за Крым». Всего около 40 людей весной 2014 года были похищены за свою проукраинскую позицию. Расследовать и охватить все исчезновения пока нет ресурса, мы сосредоточились на нескольких – Тимур Шаймарданов, Василий Черныш, Иван Бондарец и Валерий Ващук. Сейчас, кстати, заканчиваем очередное крымское расследование об убийстве Решата Аметова, вышедшего с протестом в Севастополе, через несколько дней после задержания найденного мертвым.

Крым – это наша отдельная тема. Нам очень важно точно, с деталями, рассказать, как происходил захват полуострова – что это точно не было добровольно, что кровь таки была, и зафиксировать это всё для истории, для международных судебных инстанций, и чтобы совершившие это преступление понесли наказание.

Второе направление – это Донбасс. Сейчас в Украине заочно идут тысячи процессов против должностных лиц, сотрудничающих с террористами и оккупационными властями. Ни СБУ, ни прокуратура системно не отслеживает эти огромные массивы информации. Это пытаемся делать мы.

– А зачем это нужно?

– Важно донести это до общества, если мы хотим понимать, что произошло в 2014 году. Конечно, агрессор – Россия, но были соучастники и с украинской стороны, и у многих из них очень громкие фамилии. Их надо узнать, назвать, и они должны понести законное наказание. Потому что безнаказанность чревата новыми террористическими и сепаратистскими движениями.

Кроме того, для понимания того, что произошло в 2014-м, важно установить связь между разными делами. Например, есть дело Ефремова – одного из инициаторов создания ЛНР, в нем более 70 свидетелей. Оно слушается в Старобельске Луганской области, куда поезда не ходят, дорога плохая, журналисты практически не ездят, да и за трансляцией не следят – процесс идет уже второй год. Свидетелем в этом деле проходил бывший мэр Стаханова, его также судили за организацию сепаратистского референдума, но оправдали. Так вот, в суде по своему делу он давал одни, выгодные для себя показания, а в суде по Ефремову – совершенно другие. Но никто этого не замечает.

А таких дел – тысячи. И все они имеют историческую ценность, потом разобраться с этим будет очень сложно. Мы пытаемся привлечь к этому внимание СМИ. В последнее время все больше журналистов понимают важность освещения судебных процессов. Приходит осознание того, что история сейчас пишется в судах.

– Одно из ваших направлений – поддержка политзаключенных в России. Что здесь можно сделать из Украины?

– Отслеживая дела, связанные с конфликтом, мы создали список граждан России, задержанных в Украине, которые могут потенциально идти на обмен. Мы считаем, что их надо «раскрутить», о них надо говорить как о поводе для возможного обмена. Мы писали запросы в СБУ, которая держала эти списки у себя за семью замками. Но нам отвечали, что их раскрытие может навредить переговорному процессу.

Тогда мы начали создавать этот список сами. Мы его не публиковали, но раздавали различным дипломатам, которые, возможно, могли бы как-то повлиять на Путина. Когда же Сенцов начал голодовку, мы психанули и опубликовали список. Мы провели акцию перед российским консульством «Заберите своих – отдайте наших». После этого власти ничего не оставалось делать кроме как самим опубликовать список – практически он совпал с нашим, может быть, несколько фамилий они добавили.

Потом омбудсмен Людмила Денисова проехала по всем задержанным с предложением написать заявление на имя Путина об участии в обмене – и 22 человека такое заявление написали. Тогда даже в России люди начали выходить с одиночными пикетами с этими списками россиян. Нам казалось, что после этого что-то должно произойти – тем более, была такая жестокая голодовка Сенцова. Но опять всё заглохло.

Нам говорят, что переговоры об обмене якобы ведутся в Минске. Но это не так. Минский формат касается только Донбасса, а из 70 узников Кремля с Донбассом связано лишь двое. И вообще нельзя ставить на одну чашу весов выборы на Донбассе и судьбы конкретных людей. Для переговоров об обмене нужна отдельная гуманитарная площадка.

Если у кого-то ухудшение здоровья – это повод для того, чтобы активизировать переговоры об обмене. У нас есть россиянин Седиков, которому срочно нужна операция, но у государства нет средств чтобы ее оплатить. Россиянин Кимаковский дважды объявлял голодовку, чтобы привлечь внимание к обмену – но об этом никто не знает. Можно говорить про какие-то релевантные случаи типа «Кимаковский – Сенцов».

То есть, предмет для переговоров есть, и главное – говорить об этом каждый день.

– Отслеживаете ли вы нарушения прав человека в зоне конфликта только со стороны оккупационных властей?

– Первое, чем мы занялись, создав Медийную инициативу,  – это было дело «Торнадо». Так называлась рота, командир которой со своими приближенными творили страшные вещи. Был огромный скандал, потому что у общества, особенно тогда, в 2015 году, были большие сантименты к добровольцам: наши хлопцы пошли воевать. И это естественно, народ должен поддерживать своих защитников, тем более в период внешней агрессии. Но дело в том, что не все пошли воевать идейно – для меня это было большим открытием. Многие еще вначале, в 2014 году, понимали, что война – это очень хороший бизнес, где можно и отжимать, и что-то прикрывать, и многие пошли именно с такой целью. И это как раз та история. Сначала был создан добровольческий батальон «Шахтерск», некоторые участники которого избивали мирных жителей, отбирали деньги, телефоны, машины. Батальон был расформирован, но информация не стала публичной, дела не были расследованы, а затем этот уголовный костяк батальона перешел в роту «Торнадо». Далее они совершили, по нашим подсчетам, не менее 10 убийств. Мы рассказали только о части из них. Мы проводили расследование 9 месяцев – и это было очень морально сложно, там были моменты с пытками, изнасилованиями. После этого расследования нам писал с угрозами осуждённый командир роты Онищенко.

– Вы также расследуете нарушения прав военнослужащих. В чем они заключаются?

– От проблем с оформлением социальных льгот до очень серьезных нарушений. Например, избиения военнослужащих, доведения до суицидов и даже убийств.

Проблема в том, что права военнослужащих в Украине не защищены. У нас, по советской традиции, командир – царь и бог, он может сделать с тобой всё что угодно, и привлечь к ответственности его крайне сложно. Физические избиения бывают реже, но когда ты находишься в состоянии перманентного унижения своего достоинства, это очень сильно влияет на психику.

Нарушение прав военнослужащих – это одна из причин, почему они сейчас массово увольняются из армии. А ведь это люди, которые пошли воевать в 2014 году и сейчас имеют колоссальный опыт боевых действий. И защита прав военнослужащих – это одно из условий сохранения боеспособной армии.

Между тем, Украина перешла на контрактную армию – и туда идут люди, которые должны быть профессионалами. И такие методы, как унижение, избиения, пытки, здесь уже не действуют. Как сказал британский военный эксперт Глен Грант, маленькая советская армия не может победить большую советскую армию. Для того, чтобы победить российскую армию, мы должны стать западной армией. С точки зрения отношения к правам человека в первую очередь.

В странах НАТО сейчас популярна концепция «гражданин в военной форме». Она оставляет за военнослужащими гражданские и политические права, позволяет им объединяться в профсоюзы.

Ведь тяжело требовать от армии соблюдения прав гражданского населения в зоне конфликта, если в самой армии права человека не гарантированы. Но в Украине нет базового законодательства, которое бы защищало военнослужащих, и его очень важно разработать. Кроме того, нужно, чтобы оно исполнялось. Одним из инструментов этого может стать институт военного омбудсмена.

– Нет ли у вас проблем с публикацией материалов?

– Конечно, то, что мы делаем, очень не нравится коррупционерам и откровенному криминалу при власти. Они еще этого не до конца понимают, но сейчас скрыть в стране практически ничего невозможно. Это наше постмайданное достижение – у нас есть единый реестр судебных решений, у нас есть закупки ProZorro.

Бывает какое-то очень острое расследование – и даже идешь к какому-то редактору и думаешь: может, сейчас откажут. Есть, конечно, какие-то предостережения, но, как правило, наши материалы публикуют. То есть, свобода слова в Украине есть.

– Чувствуете ли вы противодействие с чьей-либо стороны?

– Огромные проблемы с генералами старой закалки, когда мы говорим о нарушениях прав человека со стороны военных. Они научились пользоваться современными технологиями типа ботоферм. Это кажется смешным, но, в итоге, очень влияет на твою репутацию – и отмыться от того, чем они тебя забросали, очень сложно.

Мы подняли тему использования ботов разными государственными структурами. Доходит до того, что свою ботоферму создает каждый городской глава. И, поскольку у него ресурсов нет, он задействует своих сотрудников. В одном городе на границе с Россией дошло до смешного: там есть форма отчетности, сколько каждый сотрудник сделал лайков постов мэра, сколько написал комментариев, и, если он не выполняет норму, его лишают премии.

– В последнее время в Украине участились нападения на активистов. Вы этой темой тоже занимаетесь?

– С 2017 года по стране было совершено более 50 нападений. Есть серьезные ранения, есть и убийства. Серия нападений произошла в очень нестабильном южном регионе и касалась именно проукраинских активистов.

Главным символом здесь стала Катя Гандзюк из Херсона, которая очень активно противостояла местным сепаратистам и ментам (полицией я их назвать не могу). Нападение на Катю стало пиком – оно было очень жестоким, на нее вылили литр серной кислоты, у нее отказал ряд органов, она находилась в реанимации практически на наркотиках (Екатерина Гандзюк скончалась в больнице 4 ноября, уже после записи этого интервью – прим. ред).

При этом, за исключением некоторых случаев, эти нападения не расследуются. Задерживают только исполнителей, ни в одном из дел мы не знаем заказчика. Именно поэтому мы не можем сказать – связаны эти нападения между собой или нет, и это, конечно, способствует появлению разных конспирологических теорий.

Думаю, здесь повлияла и общая обстановка в стране: идет война, общество радикализировано, очень много оружия на руках, плюс – экономический спад, безработица – а тут легкие деньги. А если есть исполнитель, то заказчик найдется.

Вся эта ситуация создает атмосферу если не страха, то какого-то всеобщего недоверия. Когда ко мне обращаются за помощью, я теперь уже думаю, не провокация ли это, не собираются ли меня таким образом подставить.

– У Вас есть такие подозрения?

– Ко мне сейчас массово обращаются за помощью люди с какими-то странными и очень однотипными просьбами. Когда их просишь описать суть проблемы, они говорят: мы боимся, нас читают – и обязательно настаивают на личной встрече. Но есть же масса мессенджеров, по которым информацию можно переслать безопасно. Я даже писала пост, что здесь ничем не смогу помочь, поскольку моя собственная безопасность мне тоже важна.

Может быть, это уже такая паранойя. Но мы пять лет находимся в таком напряжении, что рано или поздно это влияет на психологическое состояние. Когда раз в несколько дней на кого-то нападают, и среди пострадавших несколько десятков твоих знакомых, ты начинаешь думать о своей безопасности.

Я бы даже сказала, что сейчас по моим ощущениям ситуация в чем-то даже опаснее, чем накануне Майдана. Тогда мы хотя бы понимали, кто враг, и гражданское общество было консолидировано. Сейчас все разъединены. Наверное, существует такая технология, чтобы перессорить всех между собой. Мы пытались объединиться вокруг темы нападений на активистов. И нам даже удалось провести масштабную совместную акцию по всей Украине, которая называлась «Ночь на Банковой». Это символизировало то, что темные времена возвращаются. Мы потребовали, чтобы нам хотя бы объяснили, что происходит и почему нас убивают.

– Что, на ваш взгляд, необходимо делать?

– Мы должны формировать новое правозащитное сообщество. Мы – люди, которые говорят правду в любом случае – и властям, и так называемым добровольцам, которые ходят по Киеву в камуфляже, хотя здесь маскироваться не надо.

А второе, что необходимо – это максимально снижать уровень радикализации общества. И этим должны заняться интеллектуалы от гражданского общества – придумать правильные месседжи, правильные формы подачи, которые не вызвали бы обратного эффекта.

Иногда хочется, чтобы уже прорвало, чтобы мы пережили какой-то очередной кризис и начали наконец-то строить. А то тушить эти пожары то там, то там уже нет сил.

Этот  процесс очень утомляет. Все уже на последнем издыхании. Сейчас гражданскому обществу очень нужны хоть небольшие, но победы, и новый источник энергии. Мы ещё даже не на середине дистанции.

Источник: Дом свободной России, 9.11.2018

Страна: